Воспоминания генерал-майора А.С. Кириллова о запусках с полигона Тюра-Там космических кораблей «Восток» и запуске 12 апреля 1961 г.
2 апреля 1986 г., Москва.

РГАНТД. Ф. 99. Ед. хр. 447-1. Расшифровка фонозаписи на магнитной ленте. Время звучания – 25 мин.

Кириллов Анатолий Семенович (1924 – 1987), генерал-майор (1968). С 1955 проходил службу на полигоне Байконур начальником стартовой команды, начальником отдела полигона, начальником Первого управления полигона, зам. начальника полигона по космической тематике. Непосредственный участник подготовки и запуска пилотируемых космических кораблей, в том числе КК «Восток». Герой Социалистического Труда (1961).

Вообще говоря, о нас, испытателях, мало говорят, еще меньше пишут. По-видимому, у многих может сложиться впечатление, что космонавт прибыл на стартовую позицию, сел в корабль, помахал всем ручкой, включил двигатели, взялся за ручку управления и полетел в космос. Все это исключительно далеко от истины. Дело в том, что ракета – это не самолет. Ракета – оружие автоматического действия. Готовится она долго, массу испытаний проходит таких, что диву даешься, для того, чтобы проверить каждую мелочь, каждый болт, каждую гайку, каждый транзистор, чтобы он не отказал в полете. Для нас надежность – это самое главное требование в достижении успехов в работе.

Какова была надежность на тот период? Всего мы перед пуском корабля «Восток» с Гагариным запустили пять космических кораблей. Два корабля летом 1960 г.; первый из них не был предназначен для спуска – спускаемый аппарат не имел тепловой обмазки. Он ухитрился вместо спуска забраться на более высокую орбиту. Когда дело пошло на спуск, автоматика сработала таким образом, что корабль был развернут с точностью до наоборот и вместо торможения дали ему импульс на разгон, и он перешел на более высокую орбиту. Сергей Павлович Королев, верный своему оптимизму, заявил: «Ничего страшного, теперь мы знаем, что можем маневрировать в космосе». В глубине души он был страшно огорчен, хотя это не показывал всенародно. Второй корабль с Белкой и Стрелкой осенью слетал нормально, доставил их на Землю. Это нас всех воодушевило. Первого декабря мы запустили третий корабль. Вместе с собачками летал он неплохо. Когда его тормознули, он сорвался на нерасчетную орбиту, был баллистический спуск, где-то раз-рушился, и мы следов его не нашли. Но все-таки в связи с тем, что корабли были укомплектованы большим количеством телеметрической аппаратуры, результаты получили богатые. Корабли были доработаны, внесены были большие изменения, произведен большой объем отработок в наземных условиях. В марте месяце пришло время запуска еще двух кораблей. 9 и 27 марта мы запустили два корабля. Они летали с собачками. Туда был добавлен антропометрический манекен-человек, каких мы видим в витринах магазинов, красивый, только отличался тем, что его руки и ноги, позвоночник и другие элементы имели параметры, соответствующие человеческим, чтобы выяснить, а что будет с человеком, если посадка будет более жесткой, чем рассчитана, как подействует перегрузка, не будет ли поломок костей и всего прочего.

После пуска такого корабля, пилот, а, следовательно, и манекен на посадке выстреливались из корабля и спускались на парашюте. Этот манекен спустился на землю, лежит и ножками дрыгает. Трактористы, которые недалеко занимались пахотой, подбежали к летчику. Смотрят, а он не дышит, глаза у него открыты и ничего не говорит. С перепугу, что летчик погиб, побежали сообщать по начальству. С большим трудом нашей поисковой группе удалось их успокоить: «Все в порядке, ребята, здесь дело не в человеке, тут все живы». На следующем пуске на лоб манекену мы налепили полоску «Манекен. Не кусается». В следующий раз беспокоиться уже не приходилось.

Перед 9 марта[1] прибыла группа космонавтов из шести человек во главе с Евгением Анатольевичем Карповым и Николаем Петровичем Каманиным, который был помощником Главкома ВВС по этим вещам. Я встретил эту группу на входе в МИК, Сергей Павлович представил по очереди мне всех космонавтов, меня, заявил, что вот он будет пускать вас в космос. Знакомство наше состоялось.

Откровенно говоря, я знал о наличии космонавтов, но увидел их впервые. До того, как они прибыли, все держалось в строгой тайне. Об этом стало известно официально только 8 числа, когда комиссия заседала на берегу Сыр-Дарьи в прекрасном деревянном павильоне на лоне природы и приняла официальное решение назначить Гагарина первым космонавтом.

Но тогда я их встретил, часа полтора-два они ходили по МИКу, осматривали корабль, проявляли массу любознательности и любопытства, после чего благополучно убыли восвояси в отведенную им резиденцию.

Сергей Павлович, когда они уехали, меня спрашивает: «Анатолий Семенович! Какого вы мнения о ребятах? Кого бы выбрали в качестве первого космонавта?»

Мне, откровенно говоря, понравился Титов. Он больше всех интересовался деталями, «совал нос» во все дела, задавал массу вопросов, то есть активность была высочайшая именно у Титова, а не у кого-нибудь другого.

Гагарин более стабильный, менее многословный, более степенно себя вел, не бросался в глаза. Вид у Титова был весьма шикарный, красивый парень с волнистыми, вьющимися волосами, блондин, эрудиция из него так и выпрыгивала наружу, он сразу оставлял впечатление.

Я говорю: «Вы знаете, Сергей Павлович, я предпочел бы, наверное, Титова». Он говорит: «Вы, Анатолий Семенович, не на того смотрели. Все ребята хорошие, все одинаково подготовлены. Но я бы выбрал Гагарина. Когда на Государственной комиссии будем голосовать, я буду голосовать за Гагарина». Я подумал: «А кто же будет голосовать против Королева?»

Два этих пуска прошли нормально, и это создало уверенность в надежности нашего комплекса. Давайте посчитаем, мы с вами люди строгих математических правил, умеем считать: пять полетов, три успешных, два безуспешных – 60 процентов.

Ракета к тому времени тоже прошла достаточно большую отработку, и по оценкам наших специалистов вероятность ее безотказной работы соответствовала такой же цифре. Фактически надежность комплекса была близка к английской пословице «фифти-фифти»[2].

С этим мы выходили на этот пуск. Это не значит, что у нас не было уверенности. Дело в том, что при подготовке этих кораблей была введена система всех работ, которая была описана в документе «Программа для 3КА», 3КА – так мы называли эти корабли, тогда еще не было названия «Восток». По этой программе всю работу, связанную с проектированием, разработкой, расчетами, изготовлением, испытаниями, проводили под многократным контролем, с очень жесткими требованиями, и это давало уверенность, что корабль изготовлен, ракета изготовлена и укомплектована надежной аппаратурой. Испытывали мы достаточно долго. Ракету обычно испытывают в течение двух с лишним недель на технической позиции, корабль и того больше.

К десятому числу все было готово. 10-го утром прошла обычная, рабочая Государственная комиссия, на которой я доложил о готовности всех средств – и наземных, и самого ракетно-космического комплекса, охарактеризовал каждое замечание, как мы из него выходили, какие неисправности были, и что мы сделали. Короче говоря, Государственная комиссия приняла решение разрешить нам, испытательной команде, продолжить сбор ракетно-космического комплекса с вывозом завтра, 11-го числа, в 7 часов утра – время местное. Вечером состоялась комиссия, как говорится, для кино. Это была первая в истории космонавтики такая комиссия в служебном здании в конференц-зале небольшого объема. Была масса народа, всем хотелось поприсутствовать на комиссии, была масса «юпитеров», которые создали невыносимые температурные условия вплоть до запаха от горящих кабелей. Ситуация была очень деловая.

Сергей Павлович [Королев] в трех фразах доложил о готовности комплекса, все было хорошо. Когда было предоставлено слово Гагарину, он сказал свою короткую речь, где заверил, что он как коммунист выполнит задание, которое на него возложено, что он готов полностью к полету. Герман [Титов], когда ему было предоставлено слово, сразу понес в облака. Он вспомнил Циолковского, начал говорить целую цитату о том, что Земля – колыбель человечества, что нельзя вечно жить в колыбели и так далее и тому подобное. Лицо у него пылало сильно, и глаза выражали, конечно, все чувства, которые он при этом испытывал. Я сидел напротив него, открыл окошечко и внимательно рассматривал лицо Гагарина и лицо Титова. Они резко отличались друг от друга, резко контрастировали.

Первый день, 10-е число, все прошло нормально. Когда вывозили машину из корпуса, набежала масса «киношников» с аппаратами. Сергей Павлович морщился. Он не терпел этой «показухи» и запрещал всяческие съемки. Надо сказать, что для истории было многое потеряно. Те кадры, которые вы видите: «Сергей Павлович сидит в такой рубашечке-безрукавочке за круглым столом, около него телефон и радиопереговорное устройство, он один, около него никого нет» – это все, конечно, только для кино. Это все снималось уже в августе месяце, в день пуска Титова, после пуска вечером, и снималось не в бункере, а на пульте радиоуправления в отдельной комнате. Он мог быть спокойным, вальяжным и спокойно дублировать команды стреляющего.

На самом деле все было несколько по-другому. Когда мы ехали в машине после вывоза ракеты на старт, ехали втроем: Сергей Павлович [Королев], его заместитель по испытаниям Воскресенский Леонид Александрович, тоже покойный, и я. Вот тогда Сергей Павлович откровенно высказал свои сомнения: все ли мы сделали, а нет ли такой штуки, которая может подвести и свести на нет все наши усилия? Его страшно волновал этот вопрос, все-таки пуск с человеком и спуск с человеком.

Мне хочется рассказать анекдот: у нас был такой генерал [А.Г.] Мрыкин[3], они летели 6 ноября с космодрома в Москву, их посадили в Актюбинске, летели самолетом Ил-14, и не пускали из-за того, что по дороге была нелетная погода и все аэродромы были закрыты. Так он трижды вызывал начальника аэропорта, страшно хотелось попасть в Москву – на праздники аэродромы московские будут закрыты. Он вызывает начальника и говорит: «Я в третий раз приказываю выпустить. Я приказываю выпустить самолет». Начальник аэропорта говорит: «Вам-то хорошо, вы разобьетесь, а мне-то выговор». Примерно так же можно было оценить и нашу ситуацию: им хорошо, они-то разобьются, а нами-то всеми, начиная с Королева, прокуроры будут заниматься. Всю жизнь тебя мучит совесть, что ты «угробил» первого космонавта. Это действительно сложная, тяжелая ситуация, и волнений вызывала она массу.

На следующий день ракета уже была подготовлена. Готовит ее большой расчет, его состав, который непосредственно выполняет обязанности на ракете – несколько сотен человек. И в самые пиковые минуты, когда идут те или иные операции, то на всей ракете от макушки до хвоста и под хвостом находятся люди, готовящие космонавта, готовящие корабль, телеметристы, бортовики, двигателисты, стартовики, заправщики – одновременно на ракете было пятьдесят человек. Она облеплена, как будто мухами, испытателями. Каждый делает свое дело, и попробуй кто-нибудь сделать свое дело плохо, это значит: жди неприятности в любой момент. К примеру, роль испытателя, рядового: как-то мы пускали ракету, до Гагаринского пуска, и батареи бортовые серебряно-цинковые, которые ставятся непосредственно на стартовой позиции, доставлены были с зарядно-аккумуляторной станции. По расписанию контроля особо важных операций мы с Сергеем Павловичем лично осматривали каждую батарею, лично смотрели каждый аттестат на нее и лично допускали к постановке на борт ракеты. Представьте себе – стоит на боковом блоке одна батарея, если она выйдет из строя, он выключается, ракета взрывается в любом месте, где она находится. Батарея одна и без дубляжа. Когда проводили зарядно-разрядные циклы и проверку на нагрузку, доложили, что при проверке одного из аккумуляторов стрелка прибора скакнула к 30 вольтам и там, как показалось солдату, рядовому, подергалась. Она встала на 30 вольт, но поведение ее к концу заряда показалось не совсем «порядочным». Посовещавшись, мы решили эту батарею на борт не ставить. Поставили другую, из ЗИПа, и нормально слетали. Когда привезли эту аккумуляторную батарею на зарядно-аккумуляторную станцию и в присутствии комиссии проверили под нагрузкой, она через 20 секунд села до нуля. Оказалось, что одна банка, а их там двадцать штук в батарее, была недозалита электролитом примерно наполовину, заливочное устройство было загрязнено, и половина электролита в банку не попала. Если бы солдат не заметил колебания стрелки в конце зарядного цикла, катастрофа была бы неизбежна. Вот роль рядового, а их было несколько сотен человек.

За два часа на старт прибыл бело-голубой автобус. Первым вышел Евгений Анатольевич Карпов, помог сойти Гагарину на землю, и Гагарин, неся в руках чемоданчик, направился к Государственной комиссии, мы стояли в центре площадки, вся эвакуация был закончена. Гагарин подошел и начал докладывать: «Товарищ председатель Государственной комиссии! Старший лейтенант Гагарин к полету готов». Я слушаю его доклад и не слышу его, я только смотрю на его лицо. Помню его лицо на Государственной комиссии, когда его назначили, а как сейчас парень себя чувствует?

Сергей Павлович ночью к ним зашел, они с Титовым мертвецким сном спали, ему спать не хотелось и не пришлось. Он утром, когда приехал, рассказал: «Спят как миленькие, как будто мне лететь в космос, а не им». Ну, думаю, как он сейчас выглядит? Нормально. Чуть порозовевшие щечки, обтянутые белым шлемофоном, немного высокий голос, срывающийся на фальцет, но в общем твердо, с улыбкой доложил, что он готов. Состоялось многократное целование. Тогда летали всего на сто восемь минут. Это сейчас показывают всех за стеклянной стенкой, чтобы какая-то инфекция не проникла. А тогда о бациллах, инфекции не думали, целовали взасос космонавта с тем, чтобы по-настоящему с ним проститься.

Подняли его к кораблю, начали задраивать люк. Напряжение все возрастало, Сергей Павлович волновался. Вдруг сверху, как гром с небес, доклад [О.Г.] Ивановского – ведущего конструктора: доложили с пульта подготовки, что один транспарант из трех, регистрирующих нормальный прижим крышки, не горит. Сергей Павлович взорвался, его очень трудно было успокоить: «Немедленно спуститься вниз и доложить членораздельно». Спустился Ивановский, мой начальник отдела – [В.Я.] Хильченко. Заикаясь, стали докладывать, что мы не знаем, но вот не горит транспарант. Пришлось принять решение – люк вскрывать. До этого за сутки провели тренировку по закрытию люка, проверке герметичности. Уложились в три минуты. Это все было зафиксировано в документе. Оставалось около часа [до старта], посчитали – вроде укладываемся. Сняли люк, оказалось, что контакт сдвинулся со своего места, его поправили, закрыли люк, все загорелось. Все сделали, уложились в двадцать минут – вот что значит тренировка. В это время Павел Романович [Попович] около нас вел по радиопереговорному устройству переговоры с Гагариным. Юра сидел, даже по голосу ощущалась улыбка, чувствовал он себя надежно.

Самые страшные минуты – это когда нам, грешным, приходится уезжать в бункер и начинать набор стартовой схемы готовности. Система автоматическая, но готовить ее надо долго и нудно в ручном режиме. Она связана с «Землей» большим количеством связей, кабельными линиями со штекерами разрывными и отрывными, пневматическими сборками, которые обеспечивают подачу на борт воздуха высокого давления, азота высокого давления и т.д. и тому подобное, подпиточны-ми шлангами, по которым непрерывно подается кислород и азот до отрыва от старта, т.е. она связана большим количеством пуповин с «Землей».

Задача «стреляющего», а это выпало на мою долю, моим дублером был Леонид Александрович Воскресенский[4] – после подачи каждой команды и определенной документацией выдержки уметь засечь выполнение каждой команды, убедиться, что все сделано как надо, и не дай бог подать команду раньше, чем ты усек то, что произошло. А если, скажем, не отвалился наполнительный шланг или трубка – это чревато катастрофой на старте во время пуска или его отбоя.

Солнце, как на грех, зашло за «спину» ракеты и смотрит мне прямо в глаза в перископ, поэтому очень трудно наблюдать за выполнением каждой операции. Когда дело подошло к кнопке «зажигание», я чувствую, что у меня по спине бегут струйки пота, руки, которые сжимают ручки перископа, тоже вспотели, отпустить нельзя, держать уже неприятно. Когда пошли последние секунды, оставалось тринадцать секунд после отрыва до команды «зажигание», ощущения самые напряженные.

Сергей Павлович очень волновался при пуске, но никогда этого не показывал, можно было увидеть алебастровый, белый цвет его лица, глаза вместо карих ста-новились черными, застывшее лицо, только в глазах мольба: «Милый! Не подведи!» Он никогда не вмешивался в эти дела, никогда не вставал к перископу, о чем пишут досужие журналисты, сколько я ему ни предлагал – только еще сильнее волновался. Он предпочитал заниматься своими делами. Когда я подал команду «зажигание», Борис Чекунов резко нажал кнопку, вспыхнуло пламя под «хвостом», и вот теперь девять с половиной секунд, чтобы убедиться, что все двигатели запустились, а их пять блоков, двадцать двигателей под «хвостом» – пять основных и двенадцать рулевых – что все запустились, что все работают. Вот тут если будет не нормально, я обязан дать кнопку «отбой», пока еще можно спасти корабль и космонавта. Если я прозеваю, будет самое худшее. Когда стрелка часов подошла к шестнадцатой секунде, все двигатели вышли на режим – я перекрестился. Ракета стала подниматься вверх. Когда она поднялась до 45-й секунды полета, я слушал репортаж телеметриста, спала с плеч еще одна тяжелая нагрузка – вмешаться в полет ракеты, включая систему аварийного спасения космонавта. После сорок пятой секунды дело «стреляющего» было сделано.

Репортаж, который вел Гагарин, был исключительно красочный. Когда был сброшен головной обтекатель на 152-й секунде полета, и он увидел Землю – это был буквально восхищенный [...][5] – насколько была красива Земля, которую он увидел с такой высоты, примерно с восьмидесяти километров.

Пока в тресках и шорохах мы его слышали, когда корабль уже уходил за гори-зонт, он вел репортаж. Раза два приходилось вынимать из кармана платок, чтобы вытереть глаза. Когда перешли в другую комнату, чтобы слушать сообщения из командно-измерительного комплекса, и кто-то вздумал крикнуть «Ура!», вот тут Сергей Павлович взглянул своим «королевским» взглядом, и это отсекло всякое желание заниматься ненужными криками. До тех пор, пока он не добился от комплекса точного значения выдачи команд на выключение двигателя, на отделение корабля и на данные орбиты, он не разрешал кричать, а уже потом объятия, поцелуи и все прочее.

Так был совершен первый пуск этого корабля. Я счастлив, что на мою долю вы-пала эта задача.

 

РГАНТД. Ф. 99. Ед. хр. 447-1. Расшифровка фонозаписи на магнитной ленте. Время звучания – 25 мин.


[1] Первый раз группа слушателей-космонавтов прибыла на полигон 17 марта 1961 г.

[2] Пятьдесят на пятьдесят.

[3] Мрыкин Александр Григорьевич (1905–1972), генерал-лейтенант инженерно-технической службы (1960). С 1953 – начальник управления ОКР и НИР управления заместителя командующего артиллерией. С 1955 – зам. начальника реактивного вооружения. В 1959–1960 – первый зам. Начальника реактивного вооружения. С апреля 1960 г. – первый заместитель начальника Главного управления ракетного вооружения МО СССР, председатель Научно-технического комитета ГУРВО. Герой Социалистического Труда (1961). Лауреат Сталинской премии (1943).

[4] Воскресенский Леонид Александрович (1913–1965). С 1954 по 1965 – зам. гл. конструктора ОКБ-1. Один из руководителей подготовки и пуска первого в мире пилотируемого корабля «Восток». Герой Социалистического Труда (1957). Награжден орденами Ленина (1956, 1961), Красной Звезды (1945), медалями.

[5] Неразбочиво.